Я стояла посреди нашей съемной квартиры в Беэр-Шеве, между коробками, которые так и не разобрала за два месяца. В одной руке — телефон с открытым приложением банка, в другой — счета за электричество, которые пришли как раз в то утро, когда Ави уехал в Эйлат с этими своими «важными переговорами». Вернее, он сказал «конференция по цифровым активам». Мне что-то с самого начала не понравилось, но я списала на жару — в августе в Беэр-Шеве плавится даже асфальт, и мозги работают через раз.
Минус сорок две тысячи шекелей. Это то, что осталось на нашем общем счете, который мы открывали два года назад под первый взнос. Я смотрела на эту цифру, и у меня внутри что-то щелкало, как старый кондиционер, который хозяин квартиры отказывался менять.
— Нора, я прошу тебя, просто послушай, — голос Ави в трубке был усталый, как будто это я у него что-то украла. — Это временно. Рынок волатильный, я знаю, что делаю. В следующем квартале все вернется.
— Следующий квартал был в прошлом, Ави. И в позапрошлом. Ты говорил то же самое, когда забирал мои сбережения. Сорок тысяч, помнишь? На «гарантированный рост».
— Нора…
— Нет, ты послушай меня, — я закрыла приложение и открыла другое, где светились две непрочитанные квартирные задолженности. — У нас третьего числа арнона, я не могу заплатить за твои финансовые фантазии. Я не хочу больше. Забери свои вещи до выходных.
И бросила трубку. Потому что не могла больше. Потому что если бы я сказала еще одно слово, я бы просто… не знаю. Заорала, наверное. А тут еще этот сиреневый куст бугенвиллии за окном, весь в пыли, и вентилятор, который гоняет горячий воздух по кругу. И коробки. Восемь коробок, которые я не разобрала именно потому, что ждала — а вдруг мы переедем в нормальное место, где не надо бояться, что хозяин поднимет плату в конце года.
Телефон снова зазвонил почти сразу. Я не ответила. Второй раз. Третий. Я швырнула его на диван, а сама вышла на балкон. Внизу, во дворе, старый Давид из третьего подъезда поливал свои помидоры в пластиковых ведрах, и звук льющейся воды был единственным, что казалось живым в этой раскаленной тишине. Даже голуби на раскаленном парапете сидели с открытыми клювами.
Звонок в дверь. У меня екнуло — «приперся». Но когда я открыла, на пороге стояла мама. Моя мама, Тося. Восемьдесят шесть лет, серый платок, сумка из поликлиники. Она приехала на автобусе из Бат-Яма без предупреждения, как это умеют только матери.
— Что, не ждала? — она сняла сандалию и ловко поддала ногой, отправила к стене. — А я вот привезла тебе чебуреки. И компот из персиков. Натан сказал, что в стране жара, а у тебя, я чувствовала, что-то не то. Матери сердце не обманешь.
Я открыла рот — и расплакалась. Не элегантно, как в кино. А по-настоящему: нос, слезы, все вместе. Через секунду я уже сидела на полу в коридоре между коробками, а мама опустилась рядом. Не самый легкий для нее маневр, я слышала, как у нее хрустнуло колено. Она ничего не говорила. Не расспрашивала. Просто гладила меня по голове, как в детстве.
— Я с ним развожусь, мама, — выговорила я в ее колени. — Я не могу больше. Он все спустил.
— Я знаю, детка, — ответила она тихо. — Я с самого начала знала, что так будет. Ты просто слишком сильно его любила, чтобы это увидеть.
Мы сидели на полу в сумерках. Мама рассказывала про соседку, у которой сын уехал в Хайфу и не звонит месяцами. Я слушала, а сама думала о том, что завтра надо ехать в банк, менять карту, закрывать общий счет. Это было понятное, конкретное дело. За это можно было зацепиться.
Ее оставили переночевать. Она долго не могла уснуть — я слышала, как ворочалась. А утром, когда я вышла на кухню, на столе стоял контейнер с чебуреками, а на холодильнике приклеена бумажка. Маминым почерком, с ошибкой в моем имени через алеф: «Ты сильнее, чем думаешь. Позвони, когда захочешь. Тося».
Я села за стол, не зажигая свет, и съела один холодный чебурек. Потом второй. Вкус как в моем детстве в Ашдоде, когда мы жили вчетвером в двух комнатах. Мама тогда работала в прачечной при больнице, а по вечерам шила школьные формы соседским детям. И мы никогда не сидели голодные.
В девять утра я была в банке, на углу Герцля и Бялика. Взяла талончик — семнадцатый. Пока ждала, позвонил Ави. На этот раз я ответила.
— Нора, я все понял. Я перевел обратно. Ну, то есть не все, но половину. Я продал часть позиций. Ты была права, прости меня, пожалуйста. Давай поговорим вечером, а?
Я промолчала. Стояла, смотрела на табло, где горела цифра четырнадцать, и вертела в руках ручку, взятую у охранника для заполнения каких-то бумаг.
— Ты здесь? — спросил он.
— Я занята, — сказала я. — Перезвоню.
Положила трубку. Потом открыла приложение. Да, сорок тысяч вернулось. Двадцать тысяч как сквозь землю — волатильность, чтоб его.
— Номер семнадцать, касса три, — прозвенел механический голос.
Я подошла к стойке. Молодой парень в кипе и с усталыми глазами привычно забил мои данные. Я вытянула перед собой заявление, которое еще дома набросала от руки, и попросила закрыть общий счет. Перевести остаток на мой личный, который я открыла на свое имя два месяца назад. Так, на всякий случай. Теперь он был очень даже случай.
— Перевод внутри банка займет день, — он подвинул мне документы. — Останется, вероятно, сорок одна тысяча девятьсот. Сорок чистого — покрыть вашу задолженность по арноне и электричеству?
— Да, — я кивнула и впервые за все утро почувствовала, что дышу. — И карту к общему счету заблокировать.
Парень застучал по клавиатуре. В этот момент телефон снова засветился: Ави. Он писал сообщения, одно за другим, они сыпались сверху бегущей строкой. Я перевернула телефон экраном вниз.
— Все, госпожа Амар, — парень поднял глаза и устало подул на кофейный стаканчик. — Счет закрыт. Карту я аннулировал. Вот ваш новый баланс, — он повернул ко мне экран. Сорок одна тысяча девятьсот двенадцать шекелей и тридцать четыре агоры.
— Спасибо, Йоси, — я прочитала имя на его бейджике.
— Удачи.
Я вышла из банка на Герцля. Солнце уже не казалось таким убийственным. Или мне просто стало все равно. В голове крутилось: сорок один и девятьсот. На эти деньги я могу прожить три месяца, если не буду сходить с ума. Три месяца форы. Потом надо искать работу с полной ставкой, а, может, и вторую. Тагид — это, конечно, стабильность. Но и ждать повышения в девять процентов к зарплате через год, как обещали в прошлом квартале, наверное, уже не вариант. Время. Нужно только время.
Я знала, что вечером он приедет. Знала, что будет говорить. Его мама позвонит мне на следующий день и будет кричать в трубку, что я не даю ему шанс. Его брат Даниель напишет: «Ты слишком жестокая, Нора». Я все это уже видела наперед. Но у меня в сумке лежала мамина записка. И от нее пахло персиками.
Когда я вернулась домой, первым делом сняла ключи Ави с кольца в прихожей. Положила их в полиэтиленовый пакет и повесила на ручку входной двери. Потом вытащила из серванта наши общие фотографии — все до одной, включая ту, с выпускного из колледжа, где мы стоим под ахабией, оба с глупыми лицами. Снимки я положила в коробку из-под обуви и задвинула под кровать. Пусть. Так лучше.
А потом села и написала ему одно сообщение:
«Сорок две тысячи ты уже потратил, Ави. Сорок одну тысячу девятьсот я сняла сегодня. Мы квиты. Вещи заберешь в воскресенье между десятью и двенадцатью, потому что в час придет риелтор — я съезжаю».
Отправила. Заблокировала. И в первый раз за много недель включила не вентилятор, а кондиционер. Даже если из-за этого переплачу за квартиру, оно того стоило. Жара больше не имела надо мной власти.
Вечером я набрала маму. Слушала длинные гудки, один за другим, и представляла, как она ковыляет от кухни к телефону, потому что мобильный оставила в сумке. У нее всегда так.
— Мам, — сказала я, когда она наконец сняла трубку. — Я закрыла счет. И мне, знаешь… хорошо. Впервые за два года мне хорошо.
Она помолчала. В трубке было слышно, как на заднем плане орет телевизор — какие-то новости. Потом она сказала:
— Я в пятницу сварю куриный суп с фрикадельками. Приедешь?
— Приеду, — я улыбнулась. Впервые не через силу.
— Ну, вот и славно, — в ее голосе зазвучала улыбка. — А бугенвиллию полей, она же у тебя там вянет на балконе.
Я положила трубку и вышла на балкон. Внизу, в темноте, старый Давид уже не поливал помидоры — он сидел на пластиковом стуле и слушал радио, тихое, как шелест. Я набрала в кувшин воды, подошла к растению, которое и правда обвисло за последние дни, и медленно, ведро за ведром, напоила его. Вода уходила в сухую землю жадно, без остатка, и где-то глубоко в ветках уже угадывались новые цветы, которым не было дела до наших счетов, долгов и до того, кто сюда больше не вернется.
